Цифровизация экономики: терминологический аспект

Введение

На протяжении последних лет российские нормативные правовые акты оперируют понятием (термином) «цифровизация», однако не все они содержат терминологический аппарат, а в имеющихся аппаратах не содержится определения этого явления. И это при том, что по состоянию на 2025 год таких актов несколько тысяч.

Социальная значимость темы заключается в необходимости представления сущности и содержания термина «цифровизация» и связанных с ним терминов всеми субъектами правоотношения, формирующегося по её поводу – как обязанными лицами, так и управомоченными лицами, среди которых основным ее выгодоприобретателем является население, в интересах которого она в конечном итоге осуществляется. Формирование терминов в соответствии с положениями теории гражданского права, законами (правилами) формальной логики, а также определение оптимального соотношения их друг с другом, предполагают гармоничность системы терминов и отсутствие в ней коллизий (или их минимизацию). Результаты правильно выполненных логических операций с понятиями теоретически позволяют формировать эффективное законодательство, а накопление несоответствий в терминологических аппаратах нормативных актов, напротив, способно привести к накоплению проблем правового регулирования и толкования нормативных правовых актов, что осложняет правоприменение.

Основная часть

Практика формирования понятийных и терминологических аппаратов нормативных правовых актов, регулирующих определенную группу общественных отношений на уровне отрасли, подотрасли или института права (законодательства), показывает, что оно завершается определением охватывающего их понятия, являющегося по отношению к ним родовым понятием (категорией), таковым предполагается «цифровизация».

Предлагается обратить внимание на неполноту применяемого термина «цифровизация». В русском языке существительные, заимствованные из латинского языка, и оканчивающиеся на «...ация», «...иция», «...юция», представляют особой определенный процесс (действие). Соответственно, любой процесс предполагает воздействие на что-либо или на кого-либо, что является общепризнанным, поскольку ни одно явление не может существовать изолированно вне связи с иными явлениями, взаимодействие между ними объективно неизбежно. Отсутствие объекта направленности процесса формально дает основание утверждать о распространении термина на чрезмерный круг явлений что неверно и нуждается в уточнении. В отличие от природных, технических (технологических) процессов, любой социальный процесс (в т.ч., цифровизация) его инициатором изначально направлен на конкретные социальные явления – на все общество (государство) или на его часть, субъект государства, регион, отдельную общественную сферу (отрасль) экономики, группу субъектов, группу объектов, и т.д. Из содержания ныне действующих нормативных правовых актов относительно цифровизации приходится предполагать об объекте её воздействия (опосредования). Для примера: в нормативных правовых актах советского периода аналогичные объекты обоснованно имели прямое указание на принадлежность к какой-либо сфере: «электрификация России (ГО- ЭЛРО)», «коллективизация сельского хозяйства», «индустриализация экономики», «электрификация железных дорог», «газификация сельской местности», «мелиорация сельскохозяйственных земель», и т.д., что уже из наименования актов у любого лица появлялась возможность предметно определять сферу регулируемых общественных интересов. Исследование показывает, что подобные процессы по своей сущности подпадают под признаки различных видов государственных, региональных или отраслевых реформ, которые после достижения запланированных их целей инициатором (чаще всего государством), прекращались, а чаще – постепенно трансформировались в текущие производственные процессы экономики страны, региона или реформируемой сферы (отрасли). Соответственно, правовое регулирование конкретных общественных отношений после достижения результатов реформы практически прекращалось, либо трансформировалось в нормативные акты реформируемой сферы соответствующего уровня. Неполнота термина «цифровизация» заключается в неопределенности сферы или объекта воздействия, вследствие чего она представляется не конкретным явлением, а абстрактным, направленным «ни на что», что с позиции формальной логики дает основание судить об отсутствии соответствующей социальной связи – правоотношения, в котором наличие объекта является обязательным элементом. Обзор основных действующих нормативных актов относительно цифровизации в значительной мере позволяет обнаружить связь её практически со всеми сферами общественной жизни государства, однако среди них превалирует экономическая сфера (экономика), составной частью которой является потребление, опосредующее жизненно важные интересы населения (потребителей, пользователей, абонентов, застрахованных лиц, и т.д.). Более того, усматривается устойчивая связь экономики со всеми иными сферами общественной жизни, без которой невозможно их существование в современных условиях. Соответственно, это дает основание для использования термина «цифровизация экономики», что нуждается в отражении в терминологических аппаратах нормативных правовых актов.

В Российской Федерации нуждается в официальном признании реформой цифровизация эко- номики, однако это осложнено тем, что в российском законодательстве отсутствует определение реформы в ее институциональном понимании.

Единственным нормативным правовым актом, содержащим определение реформы, является Постановление Правительства Российской Федерации от 30 октября 1997 г. N 1373 «О реформе предприятий и иных коммерческих организаций (вместе с Концепцией реформирования предприятий и иных коммерческих организаций», «Планом мероприятий Правительства Российской Федерации по реализации в 1997 году Концепции реформирования предприятий и иных коммерческих организаций»)». В то же время, как следует из названия акта и его предмета правового регулирования, он распространяется лишь на узкий круг субъектов экономической деятельности, и к тому же, определение «реформа» практически не встречается в научных публикациях. На отнесение цифровизации экономики к реформе указывают некоторые признаки.

Первым признаком представляется широкомасштабное воздействие государственных и общественных институтов на одну или множество сфер общественной жизни государства (общества). В формате настоящего исследования, такой превалирующей сферой является экономика, неотъемлемо интегрированная во все сферы общественной жизни. Широкомасштабное воздействие видится в охвате крупного социального явления (образования) – государства, субъекта государства, региона, сферы общественной жизни, сферы (отрасли экономики).

Вторым признаком, указывающим на цифровизацию экономики как на реформу, является обусловленное научно-техническим прогрессом ускорение развития всего государства (общества) или определенной его части (сферы). В действующих нормативных правовых актах относительно цифровизации экономики практически нет места блоку общественных отношений в сфере потребления, между тем, это – значимая сфера, на которую в конечном итоге, ориентирована экономика любого государства. В современных публикациях обоснованно отмечается, что «в целом производство занимает подчиненное положение по отношению к потреблению. Этот тезис можно доказать фактом возникновения новой производственной логики и механизма кооптации, когда производственная система находит идеи исключительно в потребительских практиках, а также феноменами изменения концепций образования и творчества» [1, c.221]. Также актуальной является позиция о том, что «самыми существенными признаками понятия «информатизация» и характерными его чертами выделены одни из главных носителей социума – субъекты и их интересы» [2, с.87]. Общепризнанно, что развитие общества связывают не только с ростом уровня научно-технического прогресса, но и с уровнем жизни населения – одной из значимых целей государства. О значимости воздействия информатизации (цифровизации) на общественные в том числе, на экономические отношения общества, указывается в научной литературе [3, c.92-93; 4, c. 21-22; 5, с.119-120]. Ожидания изменений экономических условий населения (потребителей) является движущей силой любой реформы, на что ранее указывалось в науке. Так, при определении цифровой экономики обоснованно указывалось: «цифровая экономика – это система социальных, экономических и технологических отношений, функционирующая в глобальном информационном пространстве посредством широкого использования сетевых цифровых технологий. Она генерирует новые виды и формы производства и продвижения к потребителю продукции и услуг, которые приводят к непрерывным инновационным изменениям» [6, c.42-43].

Третьим признаком представляется социальная ценность (значимость) объектов гражданских правоотношений, по поводу которых реформа осуществляется, и по мнению её инициатора, представляет интерес для государства, в том числе, для его населения. Представляется, что в процессе цифровизации экономики в гражданских правоотношениях, складывающихся между его участниками по поводу цифровых систем и технологий, определяющим фактором в проведении реформы, является предметный признак – объект правоотношения. Однако, в науке и практике определение объекта правоотношения, на который направлена реализация субъективных прав и юридических обязанностей его участников по поводу цифровизации экономики, осложнено рядом противоречий правового и (или) логического характера.

Первое противоречие – расхождение между легальным и доктринальным толкованием наименования раздела 3 и наименования статьи 128 Гражданского кодекса Российской Федерации (Части первой) от 30.11.1994 №54-ФЗ, обозначенного как «Объекты гражданских прав». С советского периода в науке гражданского права применяется термин «объекты гражданских правоотношений». С позиции теории гражданского права, для обозначения (наименования) законодателем раздела 3 и ст. 128 ГК РФ как «Объекты гражданских прав», отсутствовали основания: общепризнанно, что структурными элементами гражданского правоотношения являются: субъекты, объект, содержание (субъективное право, и юридическая обязанность), и большинство научных школ придерживается подобной структуры (состава) гражданского правоотношения. С позиции формальной логики, для обозначения (наименования) законодателем раздела 3 и ст. 128 ГК РФ как «Объекты гражданских прав», также отсутствовали основания: все вышеперечисленные структурные элементы гражданского правоотношения являются по отношению к нему видовыми соподчиненными элементами (понятиями), а непосредственно само гражданское правоотношение по отношению к ним – родовым понятием (категорией). К этому следует добавить, что признание гражданского права объектом гражданского правоотношения противоречит логическим правилам ввиду неравнозначности их объемов: объект гражданского правоотношения по статусу равнозначен его содержанию, подчиненными элементами которого являются субъективное право и юридическая обязанность.

Второе противоречие: включение гражданских прав в перечень объектов регулирования общественных отношений вне связи с гражданскими обязанностями, неосновательно предоставляет приоритет правам, поскольку нарушает баланс взаимодействия между этими неразрывно связанными элементами содержания правоотношения. На взаимосвязь указанных элементов правоотношения указывалось в юридической литературе: «Право, не обеспеченное юридическими обязанностями других лиц, становится юридической «пустышкой»: оно не может быть гарантировано принудительно силой государства (последняя может быть применена лишь за неисполнение обязанности). А «обязанность» вне права становится бесцельной, безадресной: немыслимо существование обязанности, когда какое-либо лицо не может требовать ее исполнения» [7, с.321]. Опосредование объекта правоотношения исключительно с гражданскими правами чревато возможностью разночтения и множественностью толкования. Например, формально, это дает возможность переименовать раздел 3 и ст. 128 ГК РФ как «Объекты гражданских обязанностей», а в равной степени, и как «Объекты гражданских прав и гражданских обязанностей» – с учетом того, что с позиции российского учения о правоотношении и субъективное право, и юридическая обязанность являются равнозначными элементами, и находятся между собой в диалектическом единстве. С позиции формально-юридической логики, все вышеназванные предполагаемые наименования, а также действующее легальное, ведут к регулированию общественных отношений, связанных лишь с содержанием правоотношения в виде прав, либо обязанностей. Единственно верным вариантом наименования указанных исследуемых структурных единиц ГК РФ, представляется «Объекты гражданских правоотношений», что предположительно, устранит разночтения и множественность толкования. На диалектическое единство субъективного права и юридической обязанности ранее указывалось в литературе: «если люди договорились обозначать термином «субъективное право» поведенческую возможность, обеспеченную юридической обязанностью, было бы странным и противоестественным разделять понятия объекта субъективного права и объекта юридической обязанности; напротив, является вполне нормальным и закономерным то, что субъективное право и обеспечивающая его юридическая обязанность всегда имеют один и тот же объект» [8, с.51].

Третье противоречие: включение имущественных прав в перечень объектов гражданских прав (ст. 128 ГК РФ), включая цифровые права, противоречит теории гражданского права и законам (правилам) формальной логики. В краткой примитивной формуле, содержание гражданского правоотношения заключается в том, что «один субъект – управомоченное лицо, наделен субъективным правом требовать от другого субъекта – обязанного лица исполнения им юридических обязанностей относительно объекта правоотношения, а обязанное лицо относительно этого же объекта обязано их исполнить». С позиции права, такие элементы правоотношения, как субъект, право, обязанность, не могут выступать его объектом – у них иные функции, существенно отличающиеся от функций объекта; их замена (подмена) друг другом в принципе невозможна. С позиции формальной логики, обозначение законодателем в ст. 128 ГК РФ прав объектом прав приводит к подмене понятий, заключающейся в выдаче одного явления за другое (каким оно не является). В результате данной логической ошибки (подмены понятий), первую часть приведенной выше формулы содержания гражданского правоотношения формально можно трактовать в следующей интерпретации: «один субъект – управомоченное лицо, наделен субъективным правом на субъективное право...», что дополнительно несет в себе признаки еще одной логической ошибки – тавтологии. В данном случае, подмена по сути осуществлена в форме отождествления субъективного права с объектом правоотношения. Естественен вопрос: насколько обоснованы подходы к гражданскому правоотношению с позиции формальной логики? В научных публикациях при определении места логики в системе наук обоснованно отмечается, что «Логику справедливо называют теорией правильных рассуждений; она исследует приемы и операции, с помощью которых интеллект создает образ действительности» [9, с.5]. Убедительной представляется оценка роли формальной логики в праве: «Если внимательно приглядеться ко всему построению позитивного права, характеру его принципов, юридических норм, их ассоциаций, их многообразным связям между собой, ко всему сложному комплексу юридических явлений и институтов, то окажется, что все они сплошь строятся по законам формальной логики – исключенного третьего, достаточного основания, и пр., и пр. С этой точки зрения аналитическое правоведение является своего рода формальной логикой и математикой в области права, практической деятельности юристов» [10, с.179].

На момент издания Части первой ГК РФ (30.11.1994г.) широких дискуссий по поводу включения гражданских прав в перечень объектов гражданских правоотношений (ст. 128 ГК РФ) не возникало, и в условиях сжатых сроков для его обсуждения и принятия, возникнуть не могло. Спустя десятилетия, по мере ускорения научно-технического прогресса, появления новых технологий (например, информационных, в т.ч., цифровых), уточнение перечня объектов гражданских правоотношений стало актуальным. Научно-технический прогресс способствует генерированию новых объектов гражданских правоотношений, и появление правовых коллизий относительно их места в структуре объектов гражданских правоотношений, уже сейчас становится реальностью.

К теме настоящего исследования имеет отношение определение категории «цифровая трансформация), в последние годы иногда неосновательно отождествляемой с цифровизацией. В науке цифровая трансформация определяется как «технологический инструмент перехода всех сфер государственного управления на модель использования самых современных (прорывных) информационных технологий в цифровой форме, то есть с использованием автоматизированных информационных систем» [2, с.91]. Как и в случае с цифровизацией экономики, превалирующий объем нормативного регулирования общественных отношений по поводу цифровой трансформации осуществляется не на законодательном уровне, а на подзаконном. Нет необходимости проводить сравнение между указанными уровнями правового регулирования на предмет их качества и совершенства, это – две разные ветви нормотворчества, осуществляемого в соответствии со своими конституционно значимыми целями. С учетом эффективности и социальной значимости цифровых технологий, очевидно, что общественные отношения по поводу цифровизации экономики (цифровой трансформации) должны получить должное опосредование не на подзаконном регулировании, а на законодательном, которое в наибольшей степени обеспечивает уровень правопорядка в обществе. Таким образом, по настоящее время категории «цифровизация экономики», «цифровая трансформация», и ряд иных, нуждаются в терминологическом закреплении на законодательном уровне. Данное закрепление должно осуществляться не только во взаимосвязи с отраслями законодательства, но и в соответствии с законами (правилами) формальной логики.

Одной из значимых проблем является необходимость уточнения понятия объекта правоотношений, возникающих по поводу цифровых технологий и цифровых систем, и соответственно, уточнение перечня объектов гражданских правоотношений в ГК РФ. До наступления этих предполагаемых событий возможно принятие «промежуточного» определения объекта цифрового правоотношения. Декретом Высшего Государственного Совета Союзного государства от 6 декабря 2024 г. N 6 «О единых правилах в области защиты прав потребителей» определен объект цифрового правоотношения: «цифровой продукт – объект гражданских прав, зафиксированный с помощью цифровых технологий (преобразованный в цифровой формат) посредством создания записи о нем в информационной системе (системах), в которой происходит взаимодействие с потребителем по поводу этого объекта».

Как представляется, указанное определение соответствует для включения его в ГК РФ в части объектов, с оговоркой: термин «объект гражданских прав» нуждается в замене на термин «объект гражданских правоотношений».

Заключение

1. Формирование терминологического аппарата, предусматривающего термины, обусловленные созданием новых цифровых продуктов, объективно необходимо с одновременным уточнением термина «цифровизация экономики» в нормативных правовых актах относительно ее осуществления.

2. Формирование терминологического аппарата законодательства о цифровизации экономики, видится эффективным с учетом положений российского учения о правоотношении, а также законов формальной логики. Это предоставляет возможности для формирования слаженной системы подчиненных ему терминов, исключающей множественность или неясность их толкования применяемых терминов.

3. Цифровизация экономики подпадает под признаки реформы, с учетом изложенного, предлагается следующее её определение:

«Цифровизация экономики – реформа по оптимальному развитию государства (общества) посредством создания (приобретения), внедрения и использования в его экономике цифровых продуктов».

4. Представление продуктов научно-технического прогресса в виде прав, с включением их в перечень объектов гражданских правоотношений, находится в противоречии с теорией гражданского права и законами (правилами) формальной логики.

5. В связи с наличием проблемы уточнения термина «объект гражданского правоотношения», предлагается внесение следующих изменений в гражданское законодательство:

– наименование подраздела 3 ГК РФ изложить в редакции: «Объекты гражданских правоотношений»; – наименование статьи 128 ГК РФ изложить в редакции: «Объекты гражданских правоотношений»; – в статье 128 ГК РФ термин «имущественные права» заменить на «имущественные блага»; – из статьи 128 ГК РФ исключить термин «в том числе, цифровые рубли»; – в статье 128 ГК РФ термин «цифровые права» заменить на «цифровые продукты»; – наименование статьи 141.1. «Цифровые права» заменить на «Цифровой продукт» и соответственно, в указанной статье определение цифрового продукта изложить в редакции терминологического раздела преамбулы Декрета Высшего Государственного Совета Союзного государства от 6 декабря 2024 г. N 6 «О единых правилах в области защиты прав потребителей», за исключением термина «объект гражданских прав», который предлагается заменить на термин «объект гражданских правоотношений».