Презумпция общности имущества супругов

Опровержимое предположение о совместном характере супружеского имущества образует ту смысловую ось, вокруг которой выстроен законный имущественный режим семьи.

Юридическим источником этой презумпции служит начальное положение статьи 34 кодифицированного семейного закона [3]: всё, что приобретено в период существования брачного союза, считается принадлежащим супругам сообща. Как отмечает Е. А. Чефранова, презумпция фиксирует не сами вещи, а юридический режим их закрепления — до тех пор, пока обратное не подтверждено доказательствами, любой актив, оказавшийся у одного из супругов в период действия брачных уз, рассматривается как часть общей имущественной массы [18, с. 24]. В таком прочтении презумпция выполняет одновременно две задачи: страхует имущественные интересы того из супругов, на чьё имя актив не зарегистрирован, и одновременно перекладывает процессуальную ответственность за доказывание противоположного на ту сторону, которая ссылается на раздельный характер вещи. Эта функциональная двойственность задаёт исходную методологическую рамку для всего последующего анализа.

Гипотеза настоящего исследования формулируется следующим образом: презумпция общности имущества супругов в её действующем нормативном выражении сохраняет необходимый уровень защитного потенциала, однако нуждается в законодательной конкретизации применительно к трём проблемным узлам — фактическому прекращению брачных отношений в период раздельного проживания супругов, цифровым активам как новому объекту правового режима общности и распределению имущественной массы при банкротстве одного из супругов. Доказательство гипотезы предполагает последовательное раскрытие структурных элементов презумпции, её процессуальных следствий и оснований опровержения, выявленных по итогам анализа нормативного материала, актов высших судебных инстанций и доктринальных источников.

Внутренняя архитектура рассматриваемой презумпции складывается из трёх связанных между собой компонентов. Прежде всего она привязана к временному критерию: значение имеет приобретение объекта в тот период, когда брачный союз официально существовал. Хронологические границы — от записи о браке до его юридического прекращения, исчисляемого по правилам статьи 25 семейного закона [3], — образуют временной коридор действия презумпции. Далее, презюмируемой общности подлежит именно нажитое в указанный период; согласно второму пункту статьи 34 [3] сюда отнесены трудовые, предпринимательские и творческие доходы каждого из супругов, выплаты социального и пенсионного характера, не имеющие индивидуального целевого назначения, а также любые вещи, бумаги, доли и вклады, приобретённые на общие средства, — независимо от того, на чьё имя оформлена сделка или на чей счёт зачислены деньги. Наконец, действует встроенное в закон ограничение: то, что подпадает под перечень статьи 36 [3] — добрачное имущество, унаследованное либо подаренное, индивидуальные предметы, исключительные авторские права — исключается из режима общности и не охватывается описываемой презумпцией. Тем самым она получает чёткие очертания как по времени, так и по предмету. Процессуальные последствия презумпции имеют принципиальное значение. Высшая судебная инстанция последовательно проводит подход, согласно которому доказательственное бремя в имущественных супружеских спорах ложится на ту сторону, которая утверждает о принадлежности вещи к общей либо раздельной массе; данная позиция нашла отражение в обобщении судебной практики за первое полугодие 2022 года [9], а также в кассационном определении по делу № 57-КГ24-1-К1, рассмотренном в июле 2024 года [10]. Истец, добивающийся раздела совместно нажитого, освобождён от необходимости доказывать сам факт общности — он презюмируется в силу нормы. Обратная же сторона, настаивающая на квалификации актива как раздельного, должна представить документальные подтверждения соответствующих обстоятельств: момент приобретения, безвозмездную природу основания возникновения права, источник средств, из которых актив был оплачен. По заслуживающей поддержки оценке М. В. Ульяновой, выбранная отечественным законодателем модель распределения процессуальных тягот гармонично соотносится с принципом равенства сторон супружеского союза и обеспечивает дополнительную правовую защиту экономически зависимому супругу [17, с. 47]. Тем самым процессуальная техника доказывания органично воспроизводит логику материально-правового режима.

Опровержение презумпции допустимо любыми из перечисленных в процессуальном законе доказательств. Однако в правоприменительной практике уже выкристаллизовался узкий набор устойчивых юридических конструкций, фактически предопределяющих исход спора. Первая конструкция строится на правиле «следования» источника финансирования: если приобретение в период брака произведено за счёт средств, имевшихся у супруга до вступления в брак или поступивших к нему по безвозмездному основанию, актив выводится из-под действия презумпции. Этот подход проводится высшим судом [10] и поддержан большинством отечественных авторов [16, с. 87; 18, с. 33]. Вторая конструкция привязана к природе самого объекта: предметы, обслуживающие повседневные индивидуальные нужды конкретного супруга — гардеробного, обувного и сходного с ними назначения — оказываются за рамками общей массы; единственным оговорённым законом исключением выступают ювелирные украшения и иные ценности, отнесённые к категории предметов роскоши и прямо названные во втором пункте статьи 36 [3]. Третья конструкция связана с фактическим прекращением семейных связей при раздельном проживании. Каждая из перечисленных юридических моделей образует автономный механизм коррекции презумпции, при этом ни одна из них не свободна от собственных интерпретационных проблем.

Именно последний из названных подходов составляет, по-видимому, самый уязвимый участок применения презумпции. Четвёртый пункт статьи 38 семейного закона [3] позволяет суду признать имущество, нажитое каждым из супругов в то время, когда они проживали раздельно при прекратившихся семейных отношениях, индивидуальной собственностью того, кто это имущество приобрёл. Однако сам законодатель обошёлся без расшифровки ключевых формул:

в кодексе не определено, какие именно обстоятельства свидетельствуют о «прекращении семейных отношений», какие признаки идентифицируют раздельное проживание и каким должен быть порядок распределения доказательственной нагрузки в подобных ситуациях; не сформулирована и встречная презумпция, которая опрокидывала бы общность по факту установления раздельного быта. Как замечает Р. А. Сакулин, регулятивный эффект решений судов общей юрисдикции в этой части лишь частично восполняет нормативный пробел и, по существу, ставит исход спора в зависимость от усмотрения конкретного состава суда [15]. Близкое наблюдение делает Д. О. Османова применительно к режиму имущества лиц, состоящих в фактических брачных отношениях: те же признаки семейного союза — совместное проживание и ведение общего хозяйства — не получают исчерпывающей юридической квалификации, что, в свою очередь, отражается и на регулировании имущественных последствий распада таких отношений [14, с. 41]. Следствием подобного нормативного дефицита становится зависимость правоприменения от индивидуальной интерпретации судьи, что несовместимо с принципом единообразия судебной практики.

Второй проблемный узел опровержения презумпции связан с цифровыми активами.

Принятие в 2020 году специального федерального закона о цифровых финансовых активах и цифровой валюте [5] поставило перед правоприменителем вопрос о том, как описываемая презумпция работает применительно к этим объектам. Прямого ответа кодифицированный семейный закон не содержит. По обоснованной позиции В. В. Аристова, действие презумпции общности должно распространяться и на токенизированные активы, приобретённые в период брака: к этому приводит общий смысл базовой нормы статьи 34 [3] и закрытый, не подлежащий расширительному толкованию характер перечня раздельного имущества в статье 36 [3; 13, с. 41]. Однако сложность смещается в плоскость доказывания: бестелесная природа таких активов, анонимность владельца кошелька, практическая трудность установления цепочки переходов прав делают проверку обстоятельств приобретения средствами обычного гражданского процесса крайне затруднительной. По данным обобщённой Президиумом Верховного Суда Российской Федерации судебной практики [9], отечественные суды пока не располагают отлаженным инструментарием для оценки цифровых активов в рамках раздела супружеского имущества. Очевидно, разрешение этой задачи потребует ввода специальных процессуальных правил доказывания и расширения предмета регулирования статьи 35 [3] обязанностью супругов раскрывать друг другу сведения о цифровых кошельках при разделе.

Третий проблемный узел опровержения презумпции возникает на стыке семейно-правового и конкурсного регулирования. Распространение института личного банкротства, закреплённого специальным федеральным законом 2002 года [4], потребовало решить непростой вопрос о судьбе общей супружеской массы при несостоятельности одного из её участников.

Седьмой пункт статьи 213.26 названного закона [4] относит к конкурсной массе и долю должника в общем имуществе, реализуемом на торгах с последующей выплатой второму супругу его части от вырученных средств. Постановление Пленума высшей судебной инстанции о порядке формирования и распределения имущественной массы граждан-банкротов от декабря 2018 года [8] закрепило, что общее имущество супругов реализуется в составе конкурсной массы должника, а супруг-несобственник получает соразмерную долю из выручки. Как отмечает И. М. Шевченко, описанный механизм опровержения презумпции через включение совместно нажитого в конкурсную массу нуждается в законодательной донастройке: в существующей редакции он способен непропорционально ущемить имущественные интересы супруга-несобственника, особенно тогда, когда фактический хозяйственный вклад последнего в стоимость объекта изначально превалировал [19, с. 122]. Этот аспект ярко высвечивает недостаточную интеграцию семейно-правовой презумпции общности в конструкцию конкурсного процесса.

Особого внимания заслуживает процедурное измерение действия презумпции, выраженное в третьем пункте статьи 35 семейного закона [3] — обязательном требовании о нотариально удостоверенном согласии супруга на распоряжение общими активами. Указанное правило является логическим продолжением предположения об общем характере имущества: коль скоро приобретённое в браке считается принадлежащим обоим, то совершение наиболее чувствительных распорядительных действий должно опираться на согласованное волеизъявление с обеих сторон. Конституционный Суд Российской Федерации в Постановлении от 30 октября 2025 года № 36-П [7] обнаружил процедурный изъян в действующей редакции названной нормы — она не предусматривает упрощённого порядка оформления нотариального согласия для супруги военнослужащего, проходящего службу в труднодоступной местности, который позволял бы обойтись без личной явки к нотариусу. Орган конституционного контроля указал на необходимость обеспечения реальной доступности соответствующего нотариального удостоверения с учётом конкретных условий жизнедеятельности отдельных категорий граждан. Хотя содержательно данное постановление не затрагивает напрямую вопрос фактического раздельного проживания, оно отражает общую тенденцию Конституционного Суда Российской Федерации к точечной модернизации норм, опосредующих презумпцию общности, и подтверждает обоснованность поднимаемых в науке вопросов о пределах её действия и процедурного оформления супружеского имущественного режима.

В историческом разрезе развитие режима общности имущества супругов в России также подтверждает потребность в его модернизации. По наблюдению В. В. Аристова, эволюция нормативной модели прошла путь от элементов раздельности в дореволюционном правопорядке через формирование института совместной собственности в советский период к современному режиму, заложенному Семейным кодексом Российской Федерации 1995 года [12]. Концептуальные основы действующей модели были заложены в трудах М. В. Антокольской, последовательно проводящей идею двойственной — гражданско-правовой по существу и семейно-правовой по источнику возникновения — природы имущественных отношений супругов [11, с. 174].

Историко-правовой анализ свидетельствует о том, что российский правопорядок никогда не отказывался от презумпции общности, последовательно воспроизводя её в кодифицированных актах семейного права; вместе с тем в каждый исторический период данная презумпция получала специфическое содержательное наполнение, отражающее экономические и социальные реалии своего времени.

Сравнительно-правовое сопоставление действия презумпции общности в основных правопорядках континентальной Европы и в Российской Федерации представлено в таблице 1.

Таблица 1. Сравнительно-правовая характеристика действия презумпции общности имущества супругов — см. PDF статьи.

Параметр Российская Федерация Германия (BGB) Франция (Code civil) Нормативная основа П. 1 ст. 34 СК РФ [3]§ 1363 BGB Объём действия Имущество, нажитое в период брака Прирост имущества за период брака Имущество, приобретённое в период брака за счёт общих средств Бремя доказывания На стороне, опровергающей общность На стороне, ссылающейся на прирост На стороне, опровергающей общность Раздельное проживание Дискреция суда (п. 4 ст. 38 СК РФ) Юридический срок раздельного проживания Возможность установления режима раздельности Цифровые активы Специальное регулирование отсутствует Включаются по общим правилам Включаются по общим правилам Проведённое исследование нормативного, доктринального и правоприменительного материала позволяет очертить контуры итоговых положений. Презумпция общности имущества супругов остаётся опорной конструкцией законного имущественного режима семьи и обеспечивает базовую защиту имущественных интересов экономически зависимой стороны брачного союза. В то же время три проблемных узла, обозначенных выше, — фактический разрыв семейных отношений, появление новых классов цифровых активов и личное банкротство одного из супругов — настоятельно требуют законодательного отклика. По результатам анализа автор выдвигает следующие предложения. Во-первых, в статье 36 кодифицированного семейного закона [3] целесообразно закрепить отдельную норму, относящую к раздельной собственности активы, приобретённые одним из супругов в период раздельного проживания при доказанном фактическом прекращении семейного союза, с переносом презумпционного бремени на того, кто настаивает на сохранении такого союза. Во-вторых, статью 35 [3] следует дополнить взаимной обязанностью супругов раскрывать сведения о цифровых финансовых активах при разделе общего имущества. В-третьих, в положениях статьи 213.26 закона о банкротстве [4] требуется выстроить прозрачный механизм выдела супружеской доли из конкурсной массы, гарантирую- щий справедливое распределение вырученных средств и приоритетную защиту прав добросовестного супруга-несобственника. В-четвёртых, нуждается в практическом воплощении правовая позиция, сформулированная Конституционным Судом Российской Федерации в октябрьском постановлении 2025 года [7], применительно к процедуре нотариального оформления согласия супруга на сделки с общим имуществом — с поправкой на фактические условия жизнедеятельности граждан. Наконец, обозначенная проблематика тесно соприкасается с защитой имущественных интересов третьих лиц — добросовестных приобретателей; здесь надёжным ориентиром служит правовая позиция, выработанная Конституционным Судом Российской Федерации в июльском постановлении 2021 года [6], относительно пределов истребования имущества из чужого незаконного владения.

В качестве вывода уместно констатировать, что нормативно закреплённая презумпция общности имущества супругов отражает базовый принцип равенства супругов в браке и образует надёжную правовую опору для защиты экономически слабой стороны. Вместе с тем заявленная гипотеза находит своё подтверждение: для адекватного отражения современных социально-экономических реалий — феномена раздельного проживания при сохраняющемся юридическом браке, цифровизации имущественного оборота, распространения процедур банкротства физических лиц — нормативная модель презумпции нуждается в точечной законодательной модернизации. Без соответствующих изменений институт презумпции общности имущества супругов будет всё чаще обнаруживать дефицит регулятивной адекватности при разрешении новых типов имущественных споров.