Недостатки брачного договора

Институт брачного договора, легально оформленный в российском правопорядке нормами главы 8 Семейного кодекса Российской Федерации [3], за более чем тридцатилетний период своего существования так и не стал распространённым инструментом регулирования имущественных отношений супругов. По данным Федеральной нотариальной палаты, доля супружеских пар, заключивших брачный договор, не превышает пяти–семи процентов. Фиксируемое статистикой отставание не объясняется одной лишь правовой инерцией; оно обусловлено системными ограничениями самой нормативной модели договора, которая, будучи задумана как универсальный инструмент диспозитивного регулирования, на практике обнаруживает существенные дефекты конструкции. Соответственно, проблема приобретает не только теоретическое, но и сугубо прикладное значение, требуя комплексного научного осмысления.

Гипотеза настоящего исследования формулируется следующим образом: действующая нормативная модель брачного договора в Российской Федерации обладает совокупностью системных недостатков, которые препятствуют её использованию супругами в качестве полноценного механизма индивидуализации имущественных отношений и предопределяют сохраняющуюся зависимость супружеской пары от законного режима общности. Подтверждение или опровержение этой гипотезы предполагает последовательный анализ пяти проблемных узлов конструкции брачного договора, выявленных по итогам обобщения нормативного материала, актов высших судебных инстанций и доктринальных источников.

Первый, и, возможно, наиболее очевидный, недостаток состоит в ограниченной предметной сфере брачного договора. Согласно пункту 1 статьи 42 Семейного кодекса Российской Федерации [3] супруги вправе изменить установленный законом режим совместной собственности, установить режим совместной, долевой или раздельной собственности на всё своё имущество, на отдельные его виды или на имущество каждого из супругов. Пункт 3 той же статьи прямо запрещает регулировать брачным договором личные неимущественные отношения, а равно права и обязанности супругов в отношении детей. По сообщению А. В. Швеца и А. Е. Чубукиной, правовая природа брачного договора как сделки, направленной на изменение законного режима имущества, ставит его в положение специального инструмента, не способного в полной мере охватить разнообразие текущих имущественных отношений между супругами [17, с. 29]. По мнению Е. А. Чефрановой и С. Ю. Чашковой, ограничительная редакция статьи 42 Семейного кодекса Российской Федерации искусственно сужает потенциал договорной автономии супругов и не отвечает интересам бизнес-сообщества, в котором супружеские активы зачастую представляют сложную имущественную структуру [16, с. 28]. Действующая конструкция, лишённая возможности регламентировать механику пользования общим имуществом, превращается в одностороннюю формулу распределения активов на случай прекращения брака — но не в инструмент текущего имущественного управления, чем и объясняется её ограниченная привлекательность для супружеских пар. Второй недостаток связан с оценочным характером критерия «крайне неблагоприятного положения» супруга, закреплённого в пункте 2 статьи 44 Семейного кодекса Российской Федерации [3]. Указанная норма позволяет суду признать брачный договор недействительным полностью или в части, если содержащиеся в нём условия ставят одного из супругов в крайне неблагоприятное положение. Между тем легальная дефиниция данного состояния отсутствует, что порождает значительную вариативность судебных решений и подрывает принцип правовой определённости. Постановлением Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 5 ноября 1998 года № 15 [8] сделан осторожный шаг в сторону формализации критерия — пункт 15 указал, что под крайне неблагоприятным положением понимается, в частности, ситуация, когда один из супругов полностью лишается права собственности на имущество, нажитое супругами в период брака. Однако формулировка осталась неполной: за её пределами оказались случаи существенного, но не полного лишения, ситуации фактической экономической зависимости, обстоятельства, связанные с длительностью брака и вкладом супругов в общее благосостояние семьи. По справедливому замечанию С. Ю. Чашковой, отсутствие в Семейном кодексе Российской Федерации детализированных критериев приводит к существенным колебаниям судебной практики; один и тот же по содержанию договор в одном суде признаётся действительным, а в другом — нет, что несовместимо с принципом единства правоприменения [15, с. 14]. Анализ материалов судебной практики, обобщённой в Обзоре Верховного Суда Российской Федерации № 1 (2024) [9], подтверждает: суды в значительной степени руководствуются интуитивным усмотрением, а не нормативно установленным алгоритмом, что закономерно приводит к снижению предсказуемости результата судебного спора.

Третий недостаток образует неприспособленность нормативной модели брачного договора к регулированию имущественных отношений по поводу цифровых активов. Введение в российский правопорядок Федерального закона от 31 июля 2020 года № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» [5] породило новый объект гражданских прав — цифровой финансовый актив, обращающийся в распределённых реестрах и характеризующийся особыми свойствами: анонимностью пользователя, отсутствием централизованного администратора, технической сложностью идентификации владельца. Действующая редакция статьи 42 Семейного кодекса Российской Федерации [3] не содержит специальных правил, учитывающих эти особенности; брачный договор может лишь установить общий режим в отношении такого актива, но не способен предписать обязанность супругов раскрывать сведения о цифровом кошельке, передавать друг другу приватные ключи или соблюдать процедуры идентификации актива при разделе. По обоснованной оценке В. В. Аристова, нормативная конструкция договорного регулирования имущественных отношений супругов хронологически отстаёт от технологической реальности оборота: новые объекты гражданских прав не имеют адекватного отражения ни в общих положениях о брачном договоре, ни в специальных нормах [11, с. 39]. Видимо, отмеченный пробел — не локальное упущение, а системный дефект, требующий специального нормативного решения, без которого договорное регулирование останется хронически отстающим от складывающихся форм имущественного оборота.

Четвёртый недостаток обнаруживается в зоне пересечения семейного и конкурсного права. С введением института банкротства физических лиц Федеральным законом от 26 октября 2002 года № 127-ФЗ «О несостоятельности (банкротстве)» [4] правовое положение брачного договора существенно осложнилось: пункт 7 статьи 213.32 указанного закона позволяет финансовому управляющему оспорить брачный договор, заключённый в период подозрительности, по правилам главы III.1 закона. Соответствующий механизм неоднократно становился предметом разъяснений Пленума Верховного Суда Российской Федерации [7] и формирования практики Судебной коллегии по экономическим спорам. Конструкция брачного договора оказывается уязвимой даже в случаях, когда он заключён без какого-либо намерения причинить вред кредиторам: само по себе изменение режима имущества при последующем банкротстве толкуется арбитражными судами в пользу включения соответствующих активов в конкурсную массу. По выводу И. М. Шевченко, доктринальное и нормативное отсутствие чёткого баланса между свободой брачного договора и интересами кредиторов превращает данный институт в источник правовой нестабильности: супруги, заключившие договор по добросовестным мотивам, в случае последующего возбуждения дела о банкротстве одного из них фактически лишаются гарантий неприкосновенности достигнутых договорённостей [18, с. 119]. Такое положение, безусловно, дестимулирует обращение к договорной форме регулирования и формирует устойчивый репутационный риск для всего института брачного договора.

Пятым системным недостатком, по результатам анализа автора, выступает совокупность нотариально-формальных барьеров заключения и расторжения брачного договора. Согласно пункту 2 статьи 41 Семейного кодекса Российской Федерации [3] брачный договор подлежит обязательному нотариальному удостоверению.

Сама по себе нотариальная форма, обеспечивающая правовую квалифицированность волеизъявления супругов, оправдана; вместе с тем избранная российским законодателем модель сопряжена с рядом практических обременений. Тарификация нотариальных действий, установленная Основами законодательства Российской Федерации о нотариате [6], в совокупности со ставками федерального тарифа на нотариальное удостоверение брачного договора и сделок с имуществом, оформляемых в его развитие, в крупных городах формирует значимые для среднего домохозяйства величины. По наблюдению А. А. Тимкина, перечень действий, подлежащих повторному нотариальному удостоверению при изменении брачного договора и при оформлении сопряжённых сделок, формально широк, что усиливает кумулятивные затраты сторон и создаёт ощутимый барьер на стадии практической реализации договорных намерений супругов [14]. Нельзя не отметить и проблему профессионального разнобоя нотариальной практики: единый методический инструментарий по составлению брачного договора отсутствует, и нотариусы зачастую руководствуются собственными типовыми бланками, не всегда учитывающими тонкости законодательства о цифровых активах, банкротстве, корпоративном участии. Закономерным результатом становится правовая неоднородность массива заключаемых договоров и снижение их предсказуемости для сторон.

Систематизация отмеченных дефектов наглядно представлена в таблице 1, обобщающей структуру выявленных недостатков и их нормативные источники.

Таблица 1. Систематика недостатков нормативной модели брачного договора в Российской Федерации.

№ Недостаток Нормативный источник Правовое последствие 1 Ограниченность предметной сферы (запрет регулирования личных отношений и порядка управления имуществом) П. 3 ст. 42 СК РФ [3] Снижение функциональности договора как инструмента имущественного управления 2 Оценочный характер критерия «крайне неблагоприятного положения» П. 2 ст. 44 СК РФ [3]; п. 15 Постановления Пленума ВС РФ № 15 [7] Непредсказуемость правоприменения; разнобой судебной практики 3 Неприспособленность к регулированию цифровых активов Ст. 42 СК РФ [3]; ФЗ № 259-ФЗ [5] Отсутствие правового механизма раскрытия и идентификации активов 4 Уязвимость при банкротстве супруга П. 7 ст. 213.32 ФЗ № 127- ФЗ [4] Возможность оспаривания добросовестно заключённого договора 5 Нотариально-формальные барьеры П. 2 ст. 41 СК РФ [3]; Основы законодательства РФ о нотариате [6] Финансовое и процедурное обременение сторон Совокупность выделенных недостатков позволяет утверждать, что заявленная гипотеза подтверждается: действующая нормативная модель брачного договора нуждается в системном пересмотре. Направления совершенствования законодательства, по мнению автора, должны включать: во-первых, расширение предметной сферы договора посредством включения в неё порядка управления общим имуществом, правил несения семейных расходов и оговорок об альтернативном разрешении имущественных споров; во-вторых, законодательную конкретизацию критериев «крайне неблагоприятного положения» путём закрепления в пункте 3 статьи 42 Семейного кодекса Российской Федерации открытого перечня соответствующих обстоятельств (полное лишение имущества; существенное лишение средств к существованию; фактическая невозможность ведения самостоятельной хозяйственной деятельности после расторжения брака); в-третьих, введение специальных правил договорного регулирования цифровых активов, включая обязанность супругов раскрывать сведения о соответствующих активах; в-четвёртых, выработку дифференцированных правил оспаривания брачного договора при банкротстве, основанных на принципе добросовестности и учёте мотивов заключения договора; в-пятых, разработку Федеральной нотариальной палатой типовых форм брачного договора, отражающих современную имущественную проблематику, а также сопутствующих коллизионных оговорок при наличии иностранного элемента [19, с. 41].

В качестве вывода уместно отметить, что юридическая конструкция брачного договора в её ныне действующей редакции обладает ограниченным регулятивным потенциалом и нуждается в комплексной модернизации. Пятиаспектная характеристика недостатков, представленная в настоящей статье, может послужить методологической основой для дальнейшей доктринальной разработки соответствующих изменений в Семейный кодекс Российской Федерации и в смежные нормативные акты. По справедливому замечанию О. Н. Низамиевой, развитие договорных форм семейно-правовой сферы требует целостного концептуального подхода, не сводимого к точечным правкам отдельных статей [13, с. 26]. Без системной перестройки института брачный договор продолжит выполнять преимущественно декоративную функцию, оставаясь периферийным элементом российской системы регулирования имущественных отношений супругов. С учётом учебно-практического материала, обобщённого А. Н. Левушкиным [12, с. 81], указанные предложения опираются на сравнительно-правовой опыт других государств — участников Содружества Независимых Государств и Балтии, что свидетельствует о востребованности соответствующих изменений в едином правовом пространстве.